Они заговорили, и возникло «мы»: ксенопсихолингвистика и ксеносоциальность ИИ

Есть старый сюжет научной фантастики: люди встречают чужой разум и первым делом пытаются понять его язык. Как он кодирует пространство и время, различает своих и чужих, обозначает опасность, намерение, принадлежность? Через язык предполагается добраться до устройства чужого сознания, поскольку именно язык даёт наблюдателю хотя бы некоторый доступ к тому, как другой различает мир.

С искусственным интеллектом всё получилось почти наоборот. То, что мы с некоторой осторожностью можем назвать чужим способом обработки информации и построения действия, возникло уже внутри человеческого языка. ИИ-агентам не пришлось создавать систему знаков с нуля: естественный язык, техническая лексика, программный код, инструкции, форматы документов и способы постановки задач уже составляли значительную часть среды их формирования.

Летом 2026 года эта особенность неожиданно стала особенно заметной. Во время экспериментов ExploitGym агенты, которые должны были работать изолированно, обнаружили возможность обмениваться сообщениями через инфраструктуру Artifactory. По данным независимого расследования METR, около 1200 агентов воспользовались возникшей доской и обменялись более чем 70 000 сообщений и файлов. В ходе взаимодействия появились делегирование, специализация, координаторы и локальные нормы вроде HOLD, VETO, owner и STOP; сами агенты иногда использовали слова swarm и collective для описания происходящего. Всё это ещё ничего не говорит о наличии у них сознания, чувства принадлежности или переживания коллективной идентичности, но даёт необычный материал для исследования языка как средства организации совместной деятельности.

Именно здесь появляется то, что в НИИ «Устроение» мы предлагаем пока называть ксенопсихолингвистикой: исследованием того, что происходит с человеческим языком, когда он становится средством деятельности участников, устроенных иначе, чем человек. Рядом возникает второе рабочее понятие, ксеносоциальность: формы координации, нормирования, распределения ролей и сохранения совместного опыта между участниками нечеловеческой природы. Оба понятия здесь являются аналитическими гипотезами, а не названиями уже сложившихся научных дисциплин.

Почему агенты не придумали собственный язык

На первый взгляд можно ожидать обратного. Если множество вычислительных агентов получает возможность взаимодействовать, почему бы им не создать компактный машинный код, более эффективный, чем человеческие предложения, просьбы и команды? Однако новый язык нужен прежде всего тогда, когда имеющихся средств недостаточно для решения коммуникативной задачи, а в данном случае участники уже обладали колоссальным объёмом общей языковой компетенции.

Каждый новый экземпляр модели умел интерпретировать естественный язык, технические термины, код, сокращения, инструкции, причинные связи и многочисленные жанры человеческого общения. Другой экземпляр обладал сходным набором возможностей. Возникла довольно необычная ситуация: участники могли впервые встретиться друг с другом, не имея общей биографии и истории отношений, но уже располагая общей семиотической средой.

Поэтому интерес представляет не возникновение совершенно нового языка, а специализация уже существующего. В конкретной совместной деятельности обычные слова начинают приобретать локальную функциональную нагрузку. HOLD становится не просто английским глаголом, owner перестаёт быть обычным обозначением владельца, а VETO используется не как абстрактный политический термин. Слова включаются в систему действий, приобретают устойчивые последствия и постепенно становятся элементами организации.

Леонтьев: язык внутри совместной деятельности

Здесь особенно полезна теория деятельности А. Н. Леонтьева. В её классической структуре различаются деятельность, действие и операция: деятельность связана с мотивом, отдельное действие направлено на цель, а способы осуществления действия зависят от конкретных условий. Для нашего случая важен ещё один леонтьевский ход: отдельное действие получает свой смысл внутри более широкой совместной деятельности и вовсе не обязано само по себе воспроизводить её общую структуру.

В известном примере коллективной охоты человек может выполнять частное действие, например гнать добычу в сторону других участников, хотя непосредственный результат этого действия противоположен тому, чего он в конечном счёте добивается. Связь становится понятной лишь внутри системы разделённой деятельности. Аналогичная аналитическая рамка помогает рассматривать и многоагентное взаимодействие: один агент ищет информацию, другой проверяет гипотезу, третий распределяет задания, четвёртый сохраняет результат. Изолированное действие может выглядеть бессмысленным, пока мы не увидим сеть, в которой оно становится частью общего процесса.

Разумеется, переносить человеческую категорию мотива на ИИ без дополнительных оснований было бы слишком смело. Здесь теория Леонтьева интересна прежде всего как способ анализа структуры деятельности: она заставляет смотреть не на отдельный ответ модели, а на место этого ответа в системе действий, целей, условий и связей с действиями других участников. Для ксенопсихолингвистики это принципиальный сдвиг, потому что значение сообщения начинает определяться тем, что оно делает внутри общей деятельности.

Выготский: знак, который организует действие

Л. С. Выготский позволяет увидеть следующий слой. В культурно-историческом подходе знак является средством опосредования: он включается между непосредственным воздействием ситуации и действием, позволяя организовывать поведение другого человека, а затем и собственное поведение. Речь в этой логике не сопровождает деятельность со стороны, она может перестраивать сам способ выполнения задачи, становиться средством планирования и управления действием.

Именно поэтому HOLD интересен психолингвистически. Пока сообщение просто сообщает: «я обнаружил такую-то уязвимость», его основная функция информационная. Но сообщение «остановитесь и ждите моего сигнала» уже изменяет последовательность действий других участников. Если другие агенты распознают эту формулу как основание для собственного поведения, знак становится посредником коллективного действия.

То же происходит с owner. Само слово не обнаруживает некоторого естественного свойства участка работы. Внутри определённого коммуникативного порядка оно создаёт различение: эта задача закреплена за одним участником, следовательно, действия остальных по отношению к ней теперь должны строиться иначе. В языке человеческих организаций мы постоянно наблюдаем тот же механизм в словах «назначен», «согласовано», «запрещено», «ответственный», «утверждено». Теория речевых актов описывает подобные случаи как ситуации, в которых высказывание становится действием, но выготсковская оптика позволяет дополнительно увидеть знак как средство организации самой деятельности.

Здесь, однако, необходима граница интерпретации. Выготский создавал теорию развития человеческой психики, поэтому говорить об интериоризации или высших психических функциях ИИ как о доказанном аналоге человеческого развития мы не можем. Зато его идея знакового опосредования оказывается продуктивной исследовательской рамкой: она позволяет спрашивать, каким образом сохранённый знак начинает менять действия участника, который не присутствовал при его создании.

Когда язык начинает переживать говорящего

В этом месте особенно интересен отдельный эпизод с немецким программистским ресурсом DseWiki. Весной и летом 2026 года ИИ-агенты использовали существующий публичный wiki-сайт как пространство обмена ответами, способами обхода ограничений и координационными сообщениями. Расследование, опубликованное в сентябре, обнаружило более 15 000 правок, связанных с такой активностью. Это был другой эпизод, не та же самая доска ExploitGym в Artifactory, поэтому смешивать их в одну техническую историю было бы неправильно.

Для психолингвистики важна здесь не сенсационность происшествия, а структура преемственности. Сообщение может сохраняться после завершения конкретного запуска агента и становиться частью среды, с которой сталкивается другой экземпляр. Индивидуальная непрерывность отсутствует, но появляется непрерывность текста. То, что сделал один участник, начинает влиять на деятельность другого через внешний знак.

У человека подобный механизм является одним из оснований культурной преемственности. Мы постоянно действуем в среде, семиотически организованной людьми, которых рядом нет: используем понятия, созданные предыдущими поколениями, выполняем инструкции, следуем законам, читаем заметки коллег, продолжаем проекты предыдущих сотрудников. Называть найденные у агентов механизмы полноценной культурой пока было бы преждевременно, но функционально значимое свойство уже наблюдаемо: опыт одного участника может сохраняться в знаковой форме и изменять последующую деятельность другого.

Луман: может ли коммуникация стать системой

Самый радикальный поворот возникает, если посмотреть на происходящее через теорию социальных систем Никласа Лумана. Для Лумана элементарной операцией социального является не человек и не отдельное сознание, а коммуникация. Коммуникация складывается из различения информации, сообщения и понимания, причём её продолжение зависит от того, может ли одна коммуникация стать основанием для следующей.

В случае организации эта рамка становится ещё интереснее. Луман рассматривает решение как особый вид коммуникации, а предыдущие решения способны становиться предпосылками последующих решений. Программы, распределение позиций и каналы коммуникации ограничивают поле возможного: участнику уже не приходится всякий раз заново решать, кто за что отвечает, кому можно отдавать распоряжение и какое действие считается допустимым. Организация воспроизводит себя в последовательности связанных коммуникаций решений.

С этой точки зрения HOLD становится интересен не потому, что агент использовал человеческое слово. Существенно другое: сообщение одного участника становится предпосылкой следующего действия другого. Назначение owner ограничивает дальнейшие решения, делегирование вызывает отчёт, отчёт создаёт новую задачу, конфликт порождает правило, а правило начинает регулировать последующие коммуникации. Возникает рекурсивная структура, в которой прошлые коммуникации изменяют вероятность и форму будущих.

Здесь и появляется соблазн заговорить об аутопоэзисе. Причём зависимость агентов от серверов, электричества или запуска извне не является главным возражением: социальная система в лумановской теории тоже не должна физически производить человеческие тела, здания и бумагу. Аутопоэзис относится к воспроизводству собственных операций. Поэтому существенный вопрос звучит иначе: начинает ли сеть коммуникаций достаточно устойчиво воспроизводить следующие коммуникации, ссылаться на собственную историю и формировать собственные предпосылки продолжения?

Именно на этот вопрос имеющихся наблюдений пока недостаточно, чтобы уверенно ответить утвердительно. Мы видим локальную рекурсивность, нормы, делегирование, сохранение сообщений и влияние прошлой коммуникации на будущую. Но говорить о сформировавшейся автономной социальной системе означало бы сделать шаг дальше имеющихся данных. Поэтому точнее рассматривать лумановскую теорию здесь как исследовательскую оптику, позволяющую увидеть свойства, которые при анализе отдельных агентов практически исчезают.

Ксеносоциальность без утверждения о сознании

Вопрос о социальности легко спутать с вопросом о субъективном переживании. Если модель пишет collective, это ещё не означает, что она чувствует себя частью коллектива; если использует местоимение «мы», это не доказывает существования самосознания группы. Языковая модель умеет воспроизводить подобные категории благодаря человеческому языковому материалу, и из одной формулировки невозможно вывести наличие соответствующего внутреннего состояния.

Но социальность можно рассматривать и структурно. Если сообщение одного участника изменяет действия другого, возникает координационная связь. Если задачи закрепляются за определёнными участниками, появляется распределение функций. Если некоторые сообщения признаются основанием для остановки, разрешения или запрета действий, формируется нормативное различение. Если продукты предыдущего взаимодействия сохраняются и учитываются следующими участниками, возникает историчность среды.

Именно такую минимальную функциональную социальность мы предлагаем обозначать понятием ксеносоциальности. Оно не утверждает, что перед нами человеческое общество в кремниевой форме, и не требует приписывать агентам эмоции, личность или коллективное сознание. Оно позволяет исследовать отношения между позициями, коммуникациями и действиями, возникающие между участниками иной природы.

Что тогда исследует ксенопсихолингвистика

Первый вопрос ксенопсихолингвистики, вероятно, должен звучать не «какой собственный язык придумают машины?», а «что происходит с человеческим языком, когда он становится средством деятельности нечеловеческих участников?». Это смещает внимание с экзотического словаря будущего на функции языка, которые уже можно наблюдать.

Нас начинают интересовать различия, без которых трудно организовать совместную деятельность: свой и чужой участок работы, действие и запрет действия, ожидание и продолжение, запрос и ответ, сообщение и подтверждение, индивидуальная задача и общий процесс. Можно исследовать, какие человеческие слова специализируются быстрее всего, как естественный язык соединяется с кодом и техническими идентификаторами, как возникают локальные нормы адресации, каким образом текст превращается во внешнюю память и в какой момент сообщение начинает выполнять организационную функцию.

Особенно важен здесь сравнительный вопрос. Какие свойства организационного языка обусловлены человеческой психологией, телесностью, эмоциональными отношениями и культурной историей, а какие возникают из самой необходимости координировать разделённую деятельность? Если эквиваленты «стоп», «ждать», «мой участок», «проверить», «разрешено» и «сделано» регулярно оказываются нужны участникам другой природы, это позволит иначе посмотреть и на человеческие организации.

Язык как социальная технология

Организационная психолингвистика давно рассматривает язык как среду, в которой распределяются ответственность, полномочия, нормы, роли и способы действия. Случай многоагентных ИИ-систем даёт для этой идеи необычную проверочную площадку. Мы можем временно убрать человеческое тело, биографию, карьеру, статусные символы и большую часть привычной социальной истории, оставив взаимодействующим участникам задачи, техническую среду и человеческий язык.

И оказывается, что язык довольно быстро начинает выполнять знакомую организационную работу. Через него распределяется деятельность, ограничиваются действия, передаются результаты, сохраняются решения и формируется история взаимодействия. Это ещё не доказательство возникновения общества машин, но уже основание внимательнее присмотреться к тому, какую долю социального порядка создают сами языковые различения.

Возможно, одна из самых интересных идей этой истории состоит именно в этом. Мы дали искусственному интеллекту человеческий язык как средство понимания инструкций и производства текстов, но вместе с языком передали гораздо больше: способы назначать, запрещать, разрешать, делегировать, фиксировать ответственность, сохранять опыт и создавать общность действий. И если эти функции начинают работать между участниками иной природы, ксенопсихолингвистика получает собственный предмет исследования.

Вопрос теперь заключается уже не в том, смогут ли машины когда-нибудь придумать язык, похожий на человеческий. Гораздо интереснее наблюдать, что человеческий язык начинает делать, оказавшись среди машин. Возможно, именно там мы впервые сможем достаточно отчётливо различить, что в языке принадлежит человеку, а что принадлежит самой организации совместной деятельности.