Эволюция подходов к изучению метафоры

Эволюция подходов к метафоре похожа на типичную историю взросления научного понятия: сначала метафору считают «красивым платьем речи», затем обнаруживают, что это вовсе не платье, а кожа, и в какой-то момент начинают подозревать, что метафора участвует в сборке самого «я», хотя доказательства при этом регулярно ведут себя как метафоры — то есть намекают, но не подписывают протокол.

В популярном изложении важно удержать два факта одновременно. Во-первых, метафора действительно служит стилистическим приёмом, и риторика это прекрасно описала ещё в античности. Во-вторых, метафора системно участвует в концептуализации опыта, а когнитивная наука XX века добавила к риторике неприятный вопрос: почему «украшение» так настойчиво управляет мышлением. Ниже собраны ключевые этапы и линии развития, с проверяемыми авторами и опорными книгами, без «легенд» и самодельных генеалогий; часть ориентиров совпадает с семинарским конспектом «Метафора» (Ефремова, 2026).

Античная и классическая риторика

Метафора как техника узнавания сходства и инструмент воздействия

У Аристотель метафора встроена в теорию поэтики и риторики как перенос на основании сходства, дополненный критерием удачности: метафора должна быть «понятной» адресату, иначе эффект превращается в шум. Это принципиально: метафора трактуется как навык, проверяемый коммуникативным успехом.

У Марк Туллий Цицерон и в римской риторической традиции закрепляется вторая сторона: метафора живёт в речи потому, что она полезна для убеждения и эмоционального воздействия. В этой рамке метафора остаётся в пределах языка как техники и не претендует на статус источника знания.

Философский перелом XIX века

Метафора как «материал» истины и символизации

В XIX веке фокус смещается от вопроса «как устроен приём» к вопросу «как устроено знание». В коротком, но концептуально жёстком тексте Фридрих Ницше о истине и лжи метафоры описываются как первичная форма человеческого смыслопроизводства, а понятия — как окаменевшие, забытые метафоры. Здесь метафора перестаёт быть украшением и становится условием возможности понятийности.

Параллельно в символической философии Эрнст Кассирер язык, миф, искусство и наука рассматриваются как формы символической деятельности. Метафорическое связывание опыта оказывается не «ошибкой языка», а способом культурной сборки реальности. Для психолингвистики это ключевой поворот: метафора начинает пониматься как мост от переживания к знаку, от телесного и ситуативного к устойчивым значениям.

Семантические и философско-лингвистические теории XX века

От «замены» к «взаимодействию» и далее — к скепсису

В первой половине XX века Айвор Армстронг Ричардс вводит пару tenor и vehicle, обычно переводимую как «содержание» и «оболочка», подчёркивая, что метафора рождается из взаимодействия двух мыслей в одном выражении. Это шаг от школьной модели «сказали одно — имели в виду другое» к модели смысловой динамики.

Макс Блэк в книге Models and Metaphors (1962) разворачивает интеракционную теорию: метафора действует как система ассоциированных импликаций, перенося на объект-мишень целое поле следствий из области-источника и перестраивая интерпретацию.

Однако далее начинается дисциплинарный конфликт за право говорить об «истинности» метафоры. Дональд Дэвидсон в статье 1978 года резко возражает идее особого метафорического значения, сводя метафору к эффекту употребления при буквальном значении выражения. Для читателя это полезно как вакцина: даже при симпатии к когнитивным моделям теория метафоры содержит сильную линию философского минимализма, требующую аккуратности с утверждениями о «смыслах» и «механизмах».

Когнитивная революция после 1980 года

Концептуальная метафора как инфраструктура мышления

Поворотным пунктом становится книга Джордж Лакофф и Марк Джонсон Metaphors We Live By (1980). Метафора выводится из поэтики в повседневное мышление: устойчивые соответствия между областями опыта структурируют рассуждения, решения и поведение (классический пример — ARGUMENT IS WAR).

Важно понимать, что речь идёт не о «красивых словах», а о системных отображениях между доменами, которые можно выявлять в лексике, грамматике и дискурсе. Фундаментальный текст Лакоффа Women, Fire, and Dangerous Things (1987) расширяет эту базу, связывая метафору с категоризацией, прототипами и опытными схемами. Жёсткий вывод для читателя здесь прост: метафоры задают «естественные» способы объяснять мир и одновременно формируют слепые зоны, где альтернативные описания выглядят «странными» или «неразумными». Это уже разговор о власти языка.

Ментальные пространства и концептуальная интеграция

Метафора как частный случай смешения

В 1990–2000-е годы развивается линия Жиль Фоконье и Марк Тёрнер. Смысл рождается в блендах — интеграциях элементов нескольких ментальных пространств в новое, несводимое к источникам целое. Книга The Way We Think (2002) стала ключевой фиксацией этого подхода.

Для психолингвистики практическая ценность здесь очевидна: модель блендинга даёт язык для описания семантических инноваций, сложных метафор, юмора, рекламных и политических конструкций, где схемы вида «X — это Y» уже недостаточно.

Дискурсивный и прикладной поворот

Метафора как инструмент управления и идеологии

В гуманитарной философии Поль Рикёр в книге The Rule of Metaphor рассматривает метафору как событие смысла и механизм семантической инновации.

В организационных исследованиях Гарет Морган показывает, что мы управляем организациями через метафоры — машины, организма, культуры, политической системы. Спор о метафорах здесь оказывается спором о том, какие действия руководителя считаются нормальными и допустимыми.

В российской традиции сильную прикладную ветвь представляют работы Анатолия Прокопьевича Чудинова, посвящённые метафорическому моделированию политического дискурса и анализу корпусных данных.

Русская лингвистическая традиция

Системность и работа со «стёртыми» метафорами

Когнитивная школа не возникла на пустом месте. Работы Нины Давыдовны Арутюновой (в частности, «Метафора и дискурс») связывают метафору с дискурсивными режимами смысла и показывают, что метафора нередко «умнее» говорящего.

Монография Галины Николаевны Скляревской Метафора в системе языка демонстрирует системное описание метафоризации и её стадий, включая ситуацию, когда образ исчез, а лексические последствия остаются. Сборник «Метафора в языке и тексте» под редакцией Виктора Николаевича Телия фиксирует широкий спектр языковых и текстовых механизмов метафоры в отечественной традиции.

Эмпиризация

Как «ловить» метафоры воспроизводимо

Когда метафора стала объектом массовых исследований, возникла проблема воспроизводимости. Один из ответов — процедуры идентификации. Наиболее цитируемый стандарт — MIPVU (Г. Стийн и соавт.), опубликованный в John Benjamins: метод задаёт последовательные шаги выявления метафорического употребления относительно базового значения.

В российской традиции близкую строгость демонстрирует дескрипторная теория метафоры Анатолия Николаевича Баранова. В практическом пересказе это означает простую вещь: современная наука о метафоре устала от «красивых примеров» и требует процедур, корпусов и данных.

Когнитивная нейронаука и вычислительные модели

Осторожное сближение

В популярном поле часто утверждается, что метафора «включает тело». Один из опорных текстов — статья Витторио Галезе и Джорджа Лакоффа (2005) о роли сенсомоторных систем в концептуальном знании. Однако нейроданные показывают коактивации и распределённые сети, после чего интерпретация легко превращается в метафору про «мозг понял метафору». Это удобно, но логически слабее, чем кажется. Честная формулировка здесь такова: нейроисследования поддерживают идею воплощённости смыслов, но единого «модуля метафоры» на сегодня не существует.

Зачем всё это психолингвистике

Во-первых, метафора служит диагностическим окном в картину мира: по метафорам видно, какие домены опыта считаются базовыми, какие эмоции допустимы, какие действия нормализуются.

Во-вторых, метафора — инструмент управления. Доминирующая метафора делает одни решения «естественными», а другие — абсурдными. Это легко наблюдать в организационной речи: «рынок как война», «команда как семья», «данные как нефть».

В-третьих, метафора — зона риска для исследователя. Интерпретации склонны к натяжкам, поэтому необходимо различать метафорическое выражение, предполагаемую концептуальную метафору и социальные последствия её употребления. Эти уровни часто склеивают, а затем удивляются недоброжелательным рецензиям.